Известно, Чайковский назвал Моцарта музыкальным христом. А я о Пушкине скажу: христос поэтический. Христос-бард, сто из ста христовер, деспозин из древней эфиопской династии!

Деспозины ветви Марии Магдалины распространились некогда по Европе (Меровинги, Стюарты, династии скандинавских королей), а в Эфиопии прославлена ветвь Миннелика, непорочного сына Соломона и царицы Савской. Оба древних рода, объединившиеся в поэте – Пушкины и Ганнибалы – нашего духа.

Блаженный Иоанн Богомил

 

Пушкин – наш литературный христос

Пушкин  – наш литературный христос
Пушкин – наш литературный христос

 Пушкина еще предстоит открыть. Откуда черпал свои сказания и сюжеты наш национальный гений?

 

Гиперборейское предание учит о таинственной библиотеке, которую, несмотря ни на какие запреты, читали наши национальные архетипические гении, такие, например, как Александр Пушкин или Лев Толстой…

Пушкин читал в мистической библиотеке Соловков конечно не напрямую. Отчасти ее филиалом можно назвать библиотеку близких поэту Раевских, в которой тот часто и подолгу засиживался. Среди тысяч древних томов попадались ему совершенно уникальные фолианты…

 

Знают ли ищущие правды историки, что библиотека Раевских содержала несколько сотен гиперборейских томов?! Каким образом удалось Раевскому сохранить чудесные фолианты древней Гипербореи, никто не знает. Предание говорит о некоем доброй метки генерале, во времена екатерининских репрессий получившем приказ сжечь одну из великих христоверческих библиотек. В последний момент трофейная книга, которую генерал взял в руки, облагоухалась. Потрясенный, он стал ее листать и как бы сочетался с книгой в одно, вошел во внутренняя ее и замироточил. После чего сказал: ‘Сам в огонь пойду, но не сожгу ни одного из этих золотых свитков’...

 

Не менее важна и другая составляющая: от светской культуры светильник уходит в народ. Он понимает: настоящее архетипическое солнечное сочетанное Божество неповрежденно хранится в народе, а интеллигенция склонна к духовной коррупции и предательству, все тянет ее к постыдным увеселениям…

Постижение Пушкина начинается с осознания двух источников его питания: мистическая библиотека (в данном случае библиотека Раевских) и хождение в народ в поиске архетипических печатей (‘народное православие’), роднящее Пушкина с Толстым.

*

 Гениальная пророческая интуиция Пушкина привела его к средневековому рыцарству, о духовности которого в николаевской России ничего не было известно. Рыцарство интересовало Пушкина с детства. Еще Арину Родионовну просил он рассказывать о благородных рыцарях, об их светлых подвигах. Зажегся рыцарством, в нем видел идеал: верность, честь, бесстрашие...

И вот в чудесных томах, ‘умных трофеях’, некогда чудом доставшихся Ломоносову, поэт находит уникальные повествования миннезингеров.

Увлеченный образом девственного рыцаря, благороднейший благородных царь среди поэтов (как Христос – царь среди помазанников), Пушкин хочет писать подробную хронику, открыв истинную природу рыцарства.

Не вышло. Не дали. Оклеветали, оскорбили, затравили… Что ж, Пушкин еще в 1825 году счел бы за честь претерпеть вместе со своими друзьями-декабристами. И вот претерпел от царя-деспота, принял по сути удел декабриста (казнь через лукаво подстроенную дуэль).

 

Когда Пушкин попытался опубликовать стихотворение ‘Рыцарь бедный’, то наткнулся на неприкрытую вражду со стороны попов: в балладе упоминается Alma Mater Dei и открываются, хоть и намеками, великие тайны средневековых бардов, калик перехожих.

Баллада не публиковалась более ста лет (лишь в совковые времена ее включили в полное собрание сочинений). Первый запрет на произведение наложила царская цензура, уловив: ‘Рыцарь бедный’ – прямой список с рыцарского миннезанга. Наследник екатерининского духа, царь крайне насторожился. ‘Удостоивший’ поэта чести быть его первым цензором, лично Николай I, вызвав опального поэта на беседу, стал допытываться, откуда у Пушкина интерес к рыцарству. Уж не знаком ли он с каликами перехожими, уж не старовер ли он?..

Пушкин отшучивался в ответ, скрывая тайники, из которых черпал.

Церковь же нашла содержание баллады богохульным и едва ли не требовала сослать Пушкина в монастырь: ‘О каких тайнах он говорит? Да он же почти дословно приводит миннезингерские баллады! Неужели проморгали? Не всех уничтожили во времена ‘Тишайшего’? Или они вернулись из мертвых и мерещатся как призраки, и как ни убивай, их только больше становится?!...’

 Так паранойя убийц сказывается на помазанниках, ищущих докопаться до истины.

 

Для меня Пушкин в литературе – как в музыке Моцарт, а Толстой как Бетховен. Оба – сокровище нашего национального гиперборейского архетипа. Пушкин, как и Моцарт (а позднее и Толстой), учил о несовместимости гениальности со злом. Сегодня сказал бы: гениальность – внаивысшем добре, явленном в человеческой природе. Гений, согласно Моцарту, всесовершенная любовь (‘любовь, любовь и только любовь!), т.е. победитель зла преосенением святого духа.

Два несовместимых типа духовности: гиперборейское домостроительство превосходящей любви Миннэ, богородичной милости и – византийский домострой. Против модели наших менестрелей – римо-византийская модель: гений и злодейство еще как совместимы! Зло необходимо. Элогимское добро утверждается за счет преимущественного зла. Римо-византийский катехизис длиною в тысячелетие, ‘Домострой’, Номоканон (свод фарисейских правил с оглядкой на Ветхий завет) – сплошное оправдание зла: убивать чужих – можно. Можно грабить соседей, жечь ‘еретиков’...

Да, гений утверждает превосходящее и абсолютное добро, им побеждает. Но важно и другое свойство гениальности – ее несовместимость с ложью и лукавством. Стоит примешаться только пылинке лжи, стоит гению принять конформистскую позицию, как он теряет водительство свыше. Гениальность напрямую связана с желанием допытаться до последней правды.

Как же близок был Пушкин к богородичному рыцарству! Его искал. Еще бы несколько лет прожил – докопался бы проницательнейшей интуицией до аутентичных страниц русской истории…

Блаженный Иоанн

 

Пушкин и Екатерина II

 

Екатерина II – владелица темной тайны трех карт

В ‘Cказке о рыбаке и рыбке’ Пушкин изобразил ненавистную ему Екатерину в образе алчной старухи. Черновая версия произведения сохранила эпизод, где та хочет стать не владычицей морскою, а… ‘римскою папой’!

От публикации оригинального варианта Пушкина в последний момент удержали друзья. Николаевский двор, несомненно, понял бы намек, и крамола не прошла бы бесследно. Последовал бы запрет поэта к печати и окончательная опала.

Другое пушкинское произведение, ‘Пиковая дама’, опять о супротивнице. Старая полусумасшедшая графиня – владелица темной тайны трех карт: власть над миром через похоть, мамону и узурпацию. Тасуя эти карты при игре, можно стать господином всего мира (тайное желание Екатерины II, которую с полным правом можно назвать одной из предтеч антихриста).

Герман – собирательный образ 27 официальных (и сотен ‘одноразовых’) фаворитов – готов ради выигрыша стать любовником старухи...

Не с этой ли целью московские самцы после очередного военного смотра оказывались в постели ‘бешеной матки’?

 

‘Дубровский’ Пушкина и два рода дворян

Екатерина породила екатерининское дворянство – особый род пыточников-инквизиторов, душегубов и развратников, измывавшихся над крепостными и боготворивших космоуродицу, монстра на русском престоле.

Да, дворянство, т.наз. гордость России, во многом детище Екатерины. Но далеко не все в этом сословии были екатерининской метки.

В повести ‘Дубровский’ Пушкин великолепно описал два рода дворян. Кирилла Петрович Троекуров – жестокий и своенравный самодур, лишенный совести и благородства хищник, благодаря преданности ‘матушке-императрице’ осыпанный чинами и пожалованиями. ‘В том-то и сила, чтобы безо всякого права отнять имение’. Андрей Гаврилович Дубровский беден, но честен. По неназванным в повести причинам он оставил службу в гвардии и покинул свет, замкнулся в своей деревеньке.

 Пушкин показывает: внешне власть в екатерининской России принадлежит троекуровым. Дубровские, не способные к интригам и злу, в лучшем случае влачат жалкое существование, в худшем – оказываются жертвами произвола троекуровых, орловых, потемкиных, салтыковых и пр. Однако они – добрые отцы крестьянам, и народ их любит.

Повесть отражает реальные настроения в обществе. Часть дворянства возмутилась против екатерининского преступления – злодейского убийства Петра III – и впала в немилость. (Такова скрытая Пушкиным, но вполне очевидная причина, по которой старший Дубровский оставил службу всего лишь в чине поручика). Другие же, как Троекуров, поддержали узурпаторшу. Они получали поместья и генеральские звания, но народ справедливо считал их хамелеонами, интриганами.

Эта порода виновна во множестве бед российских. Она подвергала травле всех наших отечественных светильников – Пушкина, Лермонтова, Толстого... Лев Николаевич, пройдя кризис, к 50-ти годам отверг екатерининское дворянство, к которому формально принадлежал через своих богатых предков по отцу.

Кажется, что на троекуровых нет никакой управы. Сила, суд и продажные чиновники на их стороне. Андрей Дубровский, посмевший бросить вызов Кириллу Петровичу, лишается всего имения и вскоре умирает...

 Однако повесть имеет неожиданную развязку. За поруганного и убитого доброго отца вступается верный сын – Владимир Дубровский. Не надеясь на екатерининское правосудие, он поднимает восстание. И народ следует за ним, как за своим предводителем.

Вот истинный образ мятежей и крестьянских восстаний, столь частых в России того времени!

Никаких мужицких и народных бунтов не было. Народ держался праведных отцов.

За народным христом Петром III пошло множество дворян. Многие роды не поддерживали самонареченную императрицу, за что оказались в опале. (Именно среди них впоследствии нашел множество друзей Павел I. Придя к власти, он вернул пострадавшим от Екатерины дворянам статус и дал высокие звания).

Дубровский – того же духа, что и царь-деспозин, которому сохранял верность его отец. Как следствие, крестьяне верны ему. ‘Батюшка, мы пойдем с тобой до последнего. Тебя гонят – с тобой пойдем на каторгу’. Когда после смерти Андрея Гавриловича его сын Владимир подвергается нападкам Троекурова, крестьяне делают свой выбор – они стоят за Дубровских.

 
Пушкин – гений, влюбленный в русский архетип

Пушкин поплатился жизнью за неприятие романовского духа, неприязнь к Екатерине и желание реабилитировать Петра III. Архетипическая, инстинктивная любовь к Емельяну Пугачеву просвечивает у него и в ‘Капитанской дочке’ и в готовящихся ‘Очерках’ о пугачевском восстании. Не скрывал он ее и во многих частных беседах, доходивших, увы, и до николаевского двора.

Николай I, прочтя ‘Пиковую даму’, увидел в ней обличение хищной Кэт и пришел в ужас. Тотчас последовал заказ на устранение Пушкина. Спустя пять лет после убийства поэта следует тайный приказ на убийство Лермонтова (заступился за Пушкина).

Убийства Пушкина и Лермонтова, ошеломившие русское общество, были демонстративными. Уничтожая национальных светильников, власть давала понять: кто восстанет на Екатерину – подвергнется такому же уделу, каков бы ни был его авторитет.

В отличие от своих братьев Николай наследовал дух бабки. Константин прозрел, увидев оргию Екатерины с Зубовым. Александр также отрекся от нее впоследствии. Николай же хищным романовским духом узнал в Пушкине врага и решил расправиться с ним через подставного убийцу – вполне в стиле Тайной канцелярии.

 

Гениальный Пушкин был по духу истинный русский боном. Обожал простой народ, не терпел деспотизма, симпатизировал декабристам и дружил со многими из них. До него доходили сведения о том, что русские офицеры в пору пребывания в Южной Франции общались с наследниками тамошних тамплиеров, и он заинтересовался духовностью западного рыцарства…

Необходимо воздать ему славу как мученику Второй Соловецкой Голгофы. Пушкин не просто великий поэт, но гений, влюбленный в русский архетип. Имел смелость восстать на дух супротивницы, за что и был убит.

 

 

По материалам книги блаженного Иоанна Богомила "Династия деспозинов на русском престоле"

см. также Статью "Пушкин - мнемонический историограф"